Мы остановились у какого-то дома.

На вид — обычный, двухэтажный, с покосившейся

верандой и неоновым светом из-под штор, который как бы намекал: здесь тусуются.
Если сравнивать с домом Чонина — тот был просторней, новее, вылизан до блеска.
Этот — меньше, но в нём что-то было: уютное, тёплое, живое. Будто дом дышал
шумом, разговорами и запахом газировки, разлитой по ковру.

Юна шагнула первой, уверенно, как будто это её территория. Я последовал за ней —
будто тень, будто гость в чужой пьесе. На входе воздух был тёплым и пах чем-то
знакомым: смесь чипсов, лака для волос и чего-то обжигающе сладкого, возможно,
дешёвого рома.

Я молча прошёл за Юной в гостиную. Как будто весь дом на секунду замер. Ну, почти
весь. Кто-то даже не повернул голову. Кто-то — уставился. Я уголком глаза посмотрел
на всех. Банчан болтал с Суа у окна. Он что-то рассказывал, она перебивала,
смеялась — картинка из их постоянной перепалки.

Джисон лежал на диване, наполовину укутанный в плед, с телефоном на груди. То ли

дремал, то ли притворялся.

В углу за круглым столом Чанда оживлённо говорила с Наён и Дахён. Их разговор

замер, как только мы вошли.

Они трое повернулись одновременно. Без слов. Просто наблюдали.

Джун и Чонин были у телевизора. Играли в приставку. Не отвлеклись ни на секунду.

Хёнджин стоял у стены, говорил с кем-то, кого я точно не знал. Не из нашего класса.
Возможно, из старших. Они оба курили, окна были приоткрыты. Я уже понял — если
присутствует Хёнджин, то этот день не пройдет спокойно.

Глаза людей прожигали как софиты: сначала на неё, потом на меня. Эти взгляды —
как комки в горле. Я их уже знал наизусть.

«Что, блядь, делает Феликс на этой тусовке?»

Юна, не теряя темпа, бросила:

— Я позвала Феликса. Он со мной. И, да, мы вместе идём на бал. Кто-то против?

Тишина. Кто-то хлопнул крышкой банки. Кто-то скосил глаза в сторону. Никто ничего не
сказал. Просто переварили. Она победно улыбнулась, подошла к дивану, где
развалился Джисон, и сдвинула его ноги.

— Садись, Феликс, — сказала она, глядя на меня искоса. — Расслабься.

Я сел на коврик вместе с Чонином.

Чонин продолжал играть в приставку с Джуном, не отрываясь от экрана.

— О, Феликс, ты тут? — сказал он с лёгкой удивлённой интонацией, не глядя. —
Честно, не ожидал. Тут же только свои, не думал, что ты сразу впишешься.

— Да я и сам не ожидал, — сказал я, — Юна предложила. Я подумал — а почему бы и

нет?

Он кивнул, откинулся на спинку.

— Ты ведь не по девчонкам, если не путаю?

— Не путаешь, — ответил я спокойно. — Но это не мешает нам идти на бал вместе.

Он хмыкнул. — Окей, звучит прикольно. Юна — красотка, тебе повезло.

— А ты? — спросил я, и впервые за вечер почувствовал лёгкость. — Нашёл пару?

Он пожал плечами, всё ещё сосредоточенный на игре.

— Пока нет. Хотя… я скоро выхожу обратно в школу. Задолбался дома сидеть. Нужно
вливаться обратно в ритм.

— Ну, удачи, — сказал я. И был честно очень рад на эту информацию.

***

Банчан наконец-то поднялся со своего места — после двадцати минут болтовни с Суа,
которая, похоже, только и ждала повода, чтобы забить ему голову чепухой.

встал перед нами с выражением лица, будто собирался объявить войну. Я было
подумал, что сейчас он снова затащит всех в разговор о бале-маскараде — клянусь,
ещё один раз услышу слово «маскарад», и сбегу через окно.

Но он начал не с этого.

— Все встали, — сказал он, указывая на ковер, где я, Чонин и Джун почти час
рубились в приставку. Я давно влился в игру, и, судя по лицу Джуна, он не ожидал, что
я буду настолько хорош. Он всерьёз бесился — уже третий раз подряд проигрывал
мне, и каждый раз его крик становился громче. Было смешно.

— Все сюда, на ковер. Сейчас будем играть, — продолжил Банчан. Голос его звучал
энергично, с командной ноткой — типичный капитан. Все начали подтягиваться, даже
Хёнджин, который до этого сидел, как будто ему всё было пофиг.

— Разбудите Джисона, — И позовите остальных, —прозвучал голос Чанды из другого

угла.

Джун поднялся, чтобы звать остальных, А Наён встала чтобы разбудить Джисона.
Через минуту до нас донёсся голос Джисона:
— Чего вам от меня надо? Отстаньте, — пробурчал он так, будто его вытащили с поля
битвы, а не с дивана. Его голос был сонный, раздражённый, но всё же он встал.
Медленно, неохотно, будто сам себе ставил подножки.

Вскоре в комнате появился Джун, за ним — Минхо и Ёнджун.

Юна приподняла брови, увидев их:

— Я не думала, что вы здесь. Прогуляли весь урок, а теперь тут? — спросила она.
Голос был спокойный, но в нём сквозил укор.

Ёнджун, как всегда, сделал вид, что сглаживает:

— Не дуйся, прости, — пробормотал он и виновато улыбнулся. Ясное дело, что она не

купилась.

— Ладно, — отрезала Юна, больше не глядя на него.

Все медленно расселись на большой круглый ковер. Он был серого цвета, мягкий, с
уже примятым ворсом. Такой, что будто держал в себе воспоминания — прошлые
разговоры, тихий смех, чужие прикосновения. На нём сидеть было приятно, даже если
тебя окружали те, кто скорее воткнул бы в тебя вилку, чем подал чипсы.

— Ну что, будем играть? — оживлённо сказала Чанда, подмигнув кому-то из девчонок.

— Есть варианты? — спросил Банчан, обводя нас взглядом.

И тут Чонин, как будто выжидал нужный момент, выдал:

— Правда или действие?

Блядь. Именно эту игру я ненавидел всей душой. Но, ирония в том, что одновременно
— обожал. Было что-то во всей этой динамике между правдой и действием — как
будто ты раздевался перед толпой, не снимая одежды.

И всё же внутри что-то щёлкнуло. Память, давняя, почти стёртая, но яркая. Я, мои
друзья, жара, бутылка на полу. И Нэд. Тогда он был для меня всем. А мои друзья — те,
кто не задавал вопросов, не осуждал. Им было пофиг на мою ориентацию, цвет кожи,
акцент, прошлое. Я был просто «наш».

И в тот вечер бутылка указала на нас двоих. Кто-то сказал: «Пусть поцелует». Я
помню, как его пальцы коснулись моего лица, и он просто сделал это — без шуток, без
напряжения. Первый поцелуй, в котором не было ни страха, ни фальши. Потом мы
встречались. Иногда я скучаю. Не по нему даже, а по той лёгкости. По людям, которым
не нужно было объяснять, кто ты такой.

— Ну чё, все за? — спросил Чонин. Кто-то кивнул, кто-то сказал «погнали».
— Я начну, как староста, — вмешался Банчан и направился к маленькому столику, на
котором стояли чипсы, напитки и полупустая бутылка. Он взял её, покрутил в руке и
вернулся к ковру.

Банчан опустился на корточки и с деловым видом, как будто собирался подписать

договор с дьяволом, ухватил бутылку. Он крутанул её — быстро, уверенно, с тем
самым выражением «ща начнётся».

В комнате сразу повисло напряжение — не такое, чтобы кто-то затаил дыхание, но все,
даже те, кто делал вид, что им всё равно, бросили короткий взгляд на вращающуюся
бутылку. Она катилась по кругу, немного дёргаясь в сторону, будто не могла
определиться, кого сегодня выставить на свет.

Остановилась.

Горлышко — на Юну. Дно — на Ёнджуна.

Все сразу переглянулись. Юна, не теряя лица, выпрямилась. Ёнджун — как будто чуть
расправил плечи. В его улыбке не было ничего вызывающего, но всё равно
чувствовалось: он рад, что бутылка выбрала именно их. Он знал, что это шанс. И да я
сразу учуял что ему нравится Юна.

— Правда или действие? — спросил он спокойно, глядя ей прямо в глаза. Улыбка —

мягкая, почти теплая. Уверенная, но не давящая.

— Правда, — отозвалась Юна.

Ёнджун кивнул, будто ожидал этого.

— Есть ли здесь кто-то, кто тебе интересен?

В комнате стало чуть тише. Не пафосно, а так… как будто все на секунду задержали
движения. Даже чипсы перестали хрустеть.

Я сглотнул. Как будто внутри что-то стянулось. Не из страха. Просто… потому что знал
ответ. Это был я.

Юна чуть отвела взгляд, потом снова посмотрела прямо на Ёнджуна. И спокойно
кивнула:

— Да.

Кто-то за моей спиной слегка шевельнулся. А у меня внутри будто ток прошёл по
позвоночнику.

Но Ёнджун не остановился. Он, конечно, улыбался, но глаза — острые, внимательные.

— Кто?

Юна чуть наклонила голову. Её губы изогнулись в легкой усмешке, больше для самой
себя, чем для него.
— Это уже второй вопрос, — сказала она. — Сначала надо было всё сформулировать
нормально.

Она бросила это с такой лёгкой дерзостью, что даже я чуть не усмехнулся. Даже не
из-за того, что спасло меня — а из-за того, как уверенно она это сказала.

Ёнджун замолчал. Не стал настаивать. Сдался почти молча, просто откинулся назад.

— Теперь моя очередь, — сказала Юна и потянулась к бутылке. Закрутила легко.

Бутылка снова закружилась. Ковер под ней вибрировал от движения, будто

предчувствуя чью-то неловкость.

И вот — стоп.

Горлышко — на Дахён. Дно — на Чонина.

Тот сразу оживился. Его глаза заискрились, а губы скривились в той самой ухмылке,
которую я всегда воспринимал как: «сейчас будет тупой прикол».

— Правда или действие?

— Правда, — ответила Дахён, скрестив руки.

— Блять, ну что за херня, — раздражённо выдохнул он. — Почему вы все боитесь

действия? Я уже придумал такие охрененные задания, а вы…

Он махнул рукой, но всё же продолжил:

— Ладно. Тогда скажи — кого ты считаешь самой красивой в классе? Из девушек.

Себя?

Он сказал это будто в шутку, но в голосе была провокация. Протест.

Дахён слегка закатила глаза, но не агрессивно. Спокойно. Будто знала, что услышит
именно такой вопрос.

Она огляделась. Не спеша. Как будто на секунду оценивала каждую из

присутствующих.

— Да. Себя, — сказала она просто.

Никто не удивился. Даже Чонин. Он пожал плечами:

— Ну, в целом… логично.

Некоторые хихикнули, но уже без подъёбов. Просто потому что всё было ожидаемо.

— Дальше, — бросил он.

Дахён молча наклонилась и взяла бутылку. Её ногти — аккуратный чёрный маникюр —
тихо клацнули по стеклу. Пальцы — тонкие, но сильные. Она сделала короткое
движение, и бутылка снова закружилась.

Все притихли.

Бутылка вращалась с нервной настойчивостью, будто ей самой не терпелось выбрать

кого-то. Под её стеклянным телом скользил ковёр, шершавая ткань чуть замедляла
ход, и она, крутанувшись в последний раз, замерла.

Горлышко — на Минхо. Дно — на Джисона.

В комнате повисла короткая тишина. Не гробовая, но с той самой неловкой вибрацией,

когда все молча ждут, кто и что скажет первым.

Минхо сидел и глянул на Джисона с выражением «давай уже, не тяни».

— Правда или действие? — бросил Джисон, не особо вкладывая в голос эмоции,

скорее по инерции.

— Правда, — сказал Минхо. Коротко, просто.

Джисон чуть повёл бровью, как будто даже этого ожидал.

— Ну я, собственно, и не хотел, чтобы ты выбрал “действие”, — начал он, устроившись

поудобнее. — Я, в отличие от Ёнджуна, не собираюсь кидать в тебя прямой вопрос. Я
задам так, чтобы ты сам вывернулся, если захочешь. Но всё равно ответил.

Минхо чуть наклонил голову вбок. Глаза полуприкрытые. Вся его поза будто бы
говорила: «мне это неинтересно, но ок, развлеки меня».

— Жду, — буркнул он.

— Твой нож у тебя?

Я дёрнулся. Что? Какой, нахрен, нож?

— И, если да, — продолжил Джисон, — тогда ответь: что у тебя с Рюджин? Вся школа
гадает, если чё. Некоторые даже ставки сделали.

Я повернул голову в сторону Минхо. Он не моргнул. Не отреагировал никак. Будто

услышал, будто нет. Словно этот вопрос не касался его напрямую.

— Мы с Рюджин нормально общаемся, — сказал он ровно. — Не встречаемся. Просто

позвал её на бал. Всё.

Он даже не стал поднимать голос или пытаться оправдаться.

И всё равно Хёнджин дёрнулся. До этого он сидел в стороне, не вникая, не слушая,

уткнувшись в свой телефон. Но сейчас… он будто на секунду ожил. Я увидел, как он
собирался встать, но Банчан, сидевший рядом, положил ему руку на плечо, словно
напомнив: это игра. Не выёбывайся.

Минхо даже не взглянул в их сторону. Он просто сунул руку в карман.

— Что касается первого, — продолжил он, — да, нож у меня.

Он вытащил его. Без лишнего пафоса. Просто достал и положил на ладонь, показывая
Джисону. Чёрный. Тонкий. Острый. Свет из лампы отразился на лезвии, и по ковру
словно пробежала тень.

— Всегда со мной. — Он перевёл взгляд на Джисона. — Жду, когда придётся кого-то

пырнуть.

Все, кто был в комнате, замолкли. Даже те, кто раньше перешёптывался, притихли.
Джисон сжал губы, как будто только сейчас понял, что слишком близко подошёл.

Джун в этот момент хлопнул в ладони:

— Да блять, ну давайте уже к интересному! Хватит правды. Все боятся действий, как
будто от них тут кто-то умрёт. Скучно становится.

Он обвёл всех взглядом:

— Я тут придумал новую игру. Сейчас объясню. И, пожалуйста, просто заткнитесь и

выслушайте.

Несколько человек переглянулись, но молча кивнули. Джун продолжил:

— Смотрите. Тот, на кого бутылка вверхом укажет, не будет жертвой. Наоборот. Он —

тот, кто даёт задание. А задание может быть любым. Слово «отказ» — вообще не в
ходу.

Некоторые приподнялись. В комнате снова появился интерес. Такая механика игры

уже чувствовалась опасной. Потому что всё зависело от того, в чьих руках окажется
власть.

Минхо оторвался от пола, как будто оживившись. Он повернулся к Джуну:

— Тогда логично, что сейчас моя очередь. Бутылка в последний раз остановилась на
мне.

Джун кивнул. Почти уважительно.

— Ладно. Ты следующий.

Я почти был уверен — задание будет для Хёнджина. Они с ним то ржут, то чуть не
дерутся, это уже не новость. Но, блядь, как же я ошибался, думая, что обойдётся
просто подколом.
— Хёнджин и… Феликс, — сказал Минхо, лениво вытянув имя, будто пробовал его на
вкус.

Я приподнял бровь. Что? Почему, нахрен, я? Хёнджин — ладно. Это логично. Они
друзья, они друг друга постоянно троллят. Но я? Меня туда зачем?

Я поймал странный взгляд Минхо — не насмешливый, не злой, даже не равнодушный.

Скорее, выжидающий. А Хёнджин напротив выглядел сбитым с толку. Он глянул на
Минхо с непониманием, словно ждал: ты сейчас пошутишь, да?

Но шутка оказалась настоящей.

— Поцелуйтесь, — бросил Минхо, будто речь шла не о людях, а о карточках в колоде.

Весь воздух в комнате будто провалился куда-то вниз. На секунду стало слышно, как
где-то на кухне капнула вода. Я даже не сразу осознал, что слышу свою собственную
мысль: чё, блядь?!

Минхо с какого хуя? Серьёзно?

— Я думал, ты скажешь, чтобы мы подрались, — выдохнул я. — Но поцеловаться?

— Ты ебанулся? — выстрелил Хёнджин, мгновенно вставая. Голос — с надрывом. —

Это уже не тупая игра. Ты чё, заболел?

Минхо медленно кивнул, будто подтверждая всё сразу — и что игра не тупая, и что он
заболел. Его голос был спокойный, холодный, и по-своему жуткий:

— Вы сами сказали: любое задание. Без отказа. Ну вот. Выполняйте.

Он даже не смотрел в нашу сторону. Просто ткнул подбородком в сторону комнаты за

дверью.

— Можете туда уйти. Никто не мешает делать это приватно.

В стороне Юна замерла. Её лицо было напряжённым, губы подрагивали. Она явно не
знала, то ли вмешиваться, то ли остаться зрителем, как и все. Но никто не встал, никто
не возразил. Все сидели в этой странной тишине, разбавленной гулом музыки из
другого конца дома.

Я до последнего надеялся, что Минхо скажет: «шучу». Что это просто больной прикол.
Но его лицо — непроницаемое.

Хёнджин поднялся с места резко, с нервным движением, будто готовился кому-то

въебать. Только не мне — Минхо. Но сдержался. Вместо этого он подошёл ко мне, всё
ещё раздражённый, и махнул головой: пошли. Без слов. Просто жестом.

Я встал. Внутри всё сжалось. Слышал, как в комнате кто-то шепчет: «Вы серьёзно?»,
кто-то фыркнул: «Да ну, Хёнджин в жизни парня не поцелует». Кто-то, наоборот, с
любопытством затаил дыхание.
Дверь щёлкнула за спиной — короткий, сухой звук, будто поставили точку. Мы остались
вдвоём. В комнате повисла тишина, вязкая и неловкая, как сигаретный дым,
застрявший между шторами. Я стоял у стены, пока не опустился на низкий шкафчик,
скрестив руки на груди, будто так можно было держать дистанцию. Хотя, кого я
обманывал — он её уже сократил, как только затащил меня сюда.

— Просто постоим тут. Минут пять, — выдал он, не глядя в мою сторону. Голос резкий,
отстранённый.

— Типа будто мы там… ну, ты понял? — кивнул я на закрытую дверь, сдерживая

нервный смешок. — Притворимся, будто поцеловались?

Он бросил в мою сторону такой взгляд, будто хотел, чтобы я сдох прямо здесь, в этом
маленьком закутке.

— Чё ты вообще ведёшься на эту хуйню? — я не выдержал. — Ты мог просто встать,

послать Минхо нахер или ударить его, как ты обычно и делаешь. Но ты не отказался.
Почему?

Он молчал секунду. Или две. Потом вальяжно швырнулся на диван, ноги вытянул, руки
закинул за голову. Движения ленивые, но напряжение в теле всё выдавало.

— Не хочу скандалов, — пробормотал он, будто это было логичным объяснением.

Я прыснул в смех. Серьёзно?

— Ты, Хёнджин, не хочешь скандалов? Ты, который чуть ли не каждый учебный день
превращаешь в новую драму? Да если бы ты отказался, скандала бы не было. А ты
сам его запускаешь и потом делаешь вид, будто умываешь руки. Бред.

— Мне просто скучно, — кинул он, как будто это что-то объясняло.

— Ты совсем другой, когда пьёшь, — сказал я, глядя на него пристальнее. — Прям

будто в тебе два человека. Один — тот, что на публике. А другой вот этот. Вялый,
отстранённый. Спокойный даже. Непривычно. Честно — не твоё это.

Он дёрнул бровью, не то в раздражении, не то в насмешке.

— Следил за мной? — усмехнулся он.

— Хочешь, чтобы я в школу приходил вот в таком состоянии? Под кайфом? С

отключённым сердцем? — спросил он.

Я оказался перед ним. Слишком близко. Слышал его дыхание. Смотрел на его лицо.
Чёрные волосы слиплись у висков. Глаза — потемневшие, но не затуманенные. Кожа
белая, как бумага.

— Вот он ты. Типичный Хёнджин. Режущий, как стекло. Наконец-то вернулся.

— Отъебись, — выдохнул он устало и, не дожидаясь ответа, поднялся.

Шагнул к двери, пальцами чуть приоткрыл створку.

— Пошли. Думаю, мы достаточно посидели в этом театре абсурда.

Мы вышли из комнаты в той же последовательности, в какой туда зашли. Сначала он.

Потом я. И даже это — обычное движение — ощущалось как часть сцены, где я будто
играл роль в спектакле, который не репетировал.

Хёнджин не стал тянуть. Подошёл к остальным, сложив руки в карманы и бросив

короткое, почти усталое:

— Я пас. Мне ваши игры неинтересны.

Тишина легла на комнату, как будто кто-то вырубил музыку — хотя музыка продолжала
играть, но словно где-то очень далеко.

— Да мы, походу, реально тут засиделись, — протянул Банчан, потирая затылок. — А,

Наён?

Он повернулся к ней, а она всё ещё смотрела в спину Хёнджину, будто пытаясь
угадать, что у него в голове. Услышав своё имя, она слегка вздрогнула, отвела взгляд.

— Поговорим? — предложил он.

Она кивнула. С неожиданной мягкостью. Будто ждала этого приглашения — и в то же

время не знала, что с ним делать. Они ушли вдвоём, растворившись за дверью.
Остальные задвигались, встали, начали расходиться кто куда, будто вся энергия,
скопившаяся в комнате за последние полчаса, резко выветрилась.

— Пойдёшь на кухню? — Юна подошла ко мне почти беззвучно. Глаза у неё были
напряжённые, губы плотно сжаты.

— Да, — отозвался я и последовал за ней.

Она достала упаковку чипсов, начала выкладывать их на тарелки, не глядя. Я тоже

взялся помогать — автоматическими движениями, будто руки знали, что делать, а мозг
в это время где-то отставал.

— Вы… вы поцеловались? — спросила она. Тихо. Будто боялась ответа.

Я повернул к ней голову. Она всё ещё не смотрела на меня — изучала какой-то
невидимый пятнышко на кухонной столешнице. Но её дыхание выдало волнение.
Плечи дрожали едва заметно, но дрожали.

— Нет, — честно сказал я.

Она всё-таки взглянула на меня. Прямо. Слишком прямо. Будто пыталась прочитать
что-то в лице, уловить нотку лжи. А я просто стоял и держал в руках пустую тарелку, на
которой почему-то стало холодно.
— А зачем ты спросила? — спросил я. Голос мой прозвучал спокойнее, чем я ожидал.
Даже для самого себя.

— Просто, — сказала она. И это “просто” повисло в воздухе тяжело, неубедительно.

Она убрала прядь волос за ухо, но движения были неловкие. Она хотела сказать
больше. Я это знал.

— Ты читала чат? — спросил я, глядя прямо.

Она растерялась. Глаза расширились — она явно не ожидала, что я скажу это в лоб.

— Читала, — призналась она спустя паузу.

— Даже после этого… я тебе всё ещё интересен? — Я знал, что она сейчас может
отвертеться. Но, чёрт, я хотел услышать правду. Настоящую. Хоть раз.

— Да, — тихо. — Мне всё равно, какая у тебя ориентация. Это же твой выбор. Ну,
мало ли… вдруг бы что-то вышло. Между нами.

Я выдохнул сквозь нос, будто услышав что-то очень грустное и неправильное

одновременно.

— Юна… — начал я. Подбирал слова медленно, как будто под пальцами острые углы.
— Это не выбор. Не то, что можно включить или выключить. Я не бисексуал. Я гей. Это
не “вдруг что-то выйдет”. Оно не выйдет. И дело не в тебе.

Она замерла. Потом, почти шёпотом:

— Тебя в жизни ни одна девушка не привлекала?

— Ни одна, — честно сказал я. — Мне признавались. Много. Но я сразу говорил, что не

стоит. Чтобы не было лишних надежд.

Юна опустила взгляд. Я понял, что она всё это время держалась — за надежду, за
мысль, что может быть исключением. Но исключений не бывает.

— Прости, — сказал я. — Я не хотел… не хотел обидеть тебя. Или дать тебе повод.

— Всё нормально, — выдохнула она, не поднимая глаз. — Ты был прав, что сказал
сразу. Я бы, наверное, успела влюбиться. Хотя, если честно… ты мне и сейчас
нравишься.

Она резко развернулась, прикрывая лицо рукой, и вышла. Просто ушла. Даже не
захлопнула дверь — просто оставила её приоткрытой, как будто всё ещё могла
передумать.

Хёнджин.

Я сидел на кровати и тупо пялился в экран телефона, будто там было хоть что-то, что
могло отвлечь. Лента не прокручивалась — пролистывалась злостью. Словно пальцы
искали повод разнести что-то в щепки. Отец, как обычно, не написал ни хрена. Хотя
днём ныл в трубку, что должен быть на связи. Заебись, папочка.

Алкоголь доглотал не потому что хотел — просто чтобы не оставалось. Тепло в груди
мешало соображать, но мне это даже нравилось. Я натянул куртку, потому что знал,
куда иду. На крышу. Интуитивно. Потому что Минхо — это та тварь, которая исчезает в
тени, когда ему по кайфу, и появляется там, где не ждёшь. Но сейчас я знал, что он
там. Просто знал.

И, конечно, угадал.

Он сидел, как будто вся эта ночь к нему не имела никакого отношения. Голова
запрокинута к небу, глаза закрыты. Наушник валяется рядом, телефон в стороне, будто
ему вообще поебать на всё. Настолько поебать, что это бесило вдвойне.

Я подошёл, медленно сел рядом. Ничего не сказал вначале. Просто слушал, как ветер
выдувает остатки звуков из города. Но терпения, как обычно, хватило ненадолго.

— Минхо, — бросил я, почти шипя.

Ноль реакции. Даже бровью не повёл.

— Блять, не беси меня, — процедил я сквозь зубы. — Просто скажи, нахера ты это
сделал?

— Сделал что? — голос ленивый, как будто он только что проснулся после идеального
сна.

— Зачем ты позвал Рюджин на бал? — спросил я, резко. Без обиняков, без заходов.
Просто в лоб.

Он открыл глаза, медленно, будто ленился даже это сделать.

— Просто так.

— Ага, просто так, — фыркнул я. — Ты, блядь, любишь действовать мне на нервы?

— Я вообще ничего не люблю делать, ты же знаешь, — сказал он, и в этой фразе было
столько фатального спокойствия, что мне захотелось дать ему в лицо.

— Минхо, просто ответь нормально. Без своих тупых фразочек.

Он всё-таки повернул голову ко мне. И произнёс:

— Ревнуешь?

Меня перекосило.

— Да блять, хватит!
— Ну тогда в чём проблема? — поинтересовался он всё тем же безэмоциональным
тоном, от которого у нормального человека случился бы приступ ярости.

— Не общайся с ней. Или… — начал я, и сам не знал, чем закончу.

— Или что? — спокойно уточнил он. — Ты мне угрожаешь?

Я усмехнулся. Специально. Нагло.

— Да, Минхо. Угрожаю. Сделаю твою жизнь адом. Не твою, а твоего папаши. А ты
знаешь, я могу.

Он замолчал. Но даже не удивился. Просто посмотрел в сторону и сказал ровно:

— А я могу убить тебя прямо сейчас и закопать где-нибудь вон там, — он кивнул на
лес, который темнел за оградой, будто ждал кого-то. — Без свидетелей.

— Проблема только в том, что тебе тупо лень, — фыркнул я.

Минхо чуть поднял уголок губ, и это была почти улыбка. Почти.

— Ты меня понял, Минхо. Не трогай Рюджин, — сказал я тише. Но всё ещё жёстко.

Он ничего не ответил. Только откинулся назад, как будто ему стало скучно. Или как
будто я предсказуем.

— И не надо Феликса добавлять в свои ебанутые игры.

— Почему? — с притворным интересом. — Ты же говорил, что ненавидишь его. А

теперь прям защищаешь?

— Просто он скучный. Всё. Игра сдохла, когда он появился.

Минхо встал. Протянулся лениво, как кот, которому вообще всё равно, чью мебель он
только что разодрал.

— После сегодняшнего вечера, — сказал он, — он перестанет быть скучным. Станет

для тебя самым ебанутым, интересным и непредсказуемым человеком в этом доме.

Я не понял что он имеет ввиду но сказал.

— Мы не поцеловались.

— Я знаю, — ответил он. И больше ничего не сказал. Как бы давая понять что
разговор закончено.

Я остался стоять там ещё пару минут. Потом спустился. Потому что сука холодно
было. В прямом смысле.

Феликс.
Я краем глаза уловил движение у лестницы. Хёнджин спускался, и по выражению его
лица можно было сразу понять — он злой.

У меня в руках был геймпад, я играл в приставку с Джуном и Чонином, но даже если
бы дом загорелся, я бы заметил это выражение Хёнджина. Я же — бегун.

Мне приходилось быть настороже с детства, неважно где мы были с отцом — в

Австралии, во Франции, в Японии или в Штатах. Система не дремала. Искатели всегда
где-то рядом. Иногда казалось, что мы в безопасности. Что всё это позади. Но я знал:
расслабишься — и ты труп. Без вопросов. Без объяснений.

Так что я умею видеть. Считывать. Замечать. А главное — молчать.

Я вырубил игру. Джун бросил в мою сторону:

— Ты чё, сдался?

— Играйте без меня, — ответил я коротко. Не нужно было объяснять. Особенно ему.

Хёнджин встретился со мной взглядом на полсекунды. Что-то в этом взгляде было…

неясное. Вопросительное. Будто он ждал, что я что-то скажу. Но я промолчал, и он
ушёл.

Я направился к Банчанy. Он как всегда — сидел с идиотской улыбкой и что-то травил

Суа. Та кивала и смеялась, но в её глазах уже давно не было ни веселья, ни интереса.
Банчан просто этого не видел. Или не хотел видеть.

Он поднялся, заметив меня, и выдал с довольной рожей:

— Феликс, угадай что? Наён согласилась пойти со мной на бал!

— Красавчик, — сказал я и хлопнул его по плечу. — Я же говорил, она не откажет.

Он сиял.

— Я был уверен. Сначала боялся, но потом подумал — ну я же Банчан, какого хрена?

— Ага, ты точно такой, — кивнул я.

— А ты сам чё? Ищешь кого то? — спросил он.

— Да, где Минхо?

Он на секунду задумался и кивнул куда-то в сторону, без особой уверенности.

— Не знаю. Наверх вроде пошёл.

— На крыше, — вмешалась Суа, глядя на меня внимательнее, чем нужно. Голос у неё
был ровный, но в глазах — интерес. — Хочешь разобраться с ним? За то задание
которое он дал тебе и Хёнджину?
— В точку, — бросил я и направился к лестнице.

Я редко разговаривал с Суа. Не потому что она меня раздражала, просто… повода не
было. Я новенький же. А в этой компании ты либо сразу кто-то, либо тебе нужно ждать,
пока тебя признают. Я не собирался ждать. Мне и так есть, что скрывать.

Но вот что я точно заметил: как она смотрела на Банчана. Долго, тихо, будто ждала,
что он наконец догадается. А он ей только про Наён и трещит. Тупой. Уверен, он даже
не понял, как ей обидно, когда начал хвастаться что ему согласилась пойти с ним на
балл.

Холодный воздух ударил в лицо, как будто напомнив: “Ты живой. Ещё пока.” Я толкнул
дверь на крышу и вышел, затягивая куртку на груди. Снизу доносился приглушённый
шум музыки, но здесь — всё было почти тихо. Только хрустящий снег под ногами и
ветер, который щипал за уши.

Звёзды были повсюду. Слишком яркие для зимней ночи, слишком чистое небо.
Красиво, пиздец как.. И, конечно, Минхо был здесь.

Он лежал на спине, глаза закрыты. Выглядел так, будто небо — единственное, с чем
он ещё хочет иметь дело.

Я подошёл. Не сказал ни слова. Просто стоял смотря на него.

— Не стой как еблан. Или садись, или проваливай, — выдал он без эмоций, даже не
открывая глаз. Его голос звучал, как если бы скука и пофигизм курили вместе за
гаражами.

Я опустился рядом, подтянув колени к груди. Молчал. Несколько секунд. Или минут.
Кто вообще считает?

— Зачем ты… — начал я, но он не дал закончить.

— Зачем я предложил вам поцеловаться с Хёнджином? — добил он мою фразу, как

будто заранее знал, что я спрошу.

— Да, блядь. Вот именно.

Он зевнул, потянулся и сел. На нём была только тонкая футболка. Даже не дрожал.
Или настолько обколот, что не чувствовал. Я закутался в куртку, как в броню, а он
сидел с голыми руками, будто сам себе неуязвим.

— Без причины, — сказал он.

— Не верю.

— Ага. Потому что я обожаю наблюдать, как двое парней целуются, — протянул он с
насмешкой. — А особенно ты и Хёнджин. Ммм, эротика.
— Смешно, блядь, — сказал я, скрестив руки. — Скажи честно: ты просто хочешь
вывернуть кого-то наизнанку?

Он пожал плечами.

— Люблю наблюдать, как люди ломаются. Это да. Но вы с ним — особый случай.
Жанр “от ненависти до любви” мне нравится. Это как хорошее вино. Сначала терпко,
потом въебывает в голову.

Я усмехнулся. С мыслями — блять Минхо, что я еще про тебя не знаю?

— Вид красивый, — выдавил я,

пытаясь перевести разговор. А сам — наблюдал. Он сидел как камень. Ни один нерв
не дёргался.

— Обычный, — бросил он. —Слушай, ты же пришёл сюда не вид обсуждать. Так что…
иди и заканчивай то, что начали. Поцелуй его.

— Чего блять? Ты совсем ебанулся? Я рассмеялся.

— Нет, — он даже не моргнул. — Но.. если не сделаешь — я скажу Хёнджину, кто ты

такой на самом деле.

Мир слегка покачнулся. Как будто крыша съехала — в прямом и переносном смысле. Я
вцепился пальцами в колени.

— Ты не скажешь, — пробормотал я.

— А кто меня остановит? Ты?

И вот он повернулся. Первый раз за всё это время — прямо ко мне. Взгляд мёртвый.
Холодный. Не злой. Даже не заинтересованный. Просто… клинически пустой. Как у
человека, которому давно всё похуй.

— Почему? — прошипел я. — Зачем ты вообще лезешь?

Он улыбнулся.

— Потому что могу.

— Ты ебанутый, — сказал я почти шёпотом.

— А ты медленный. Так что… выбирай: ты делаешь то, что я сказал, или вся ваша
игра с фальшивыми именами идёт к хуям.

В голове всё крутилось, как будто кто-то запустил центрифугу. Я пришёл сюда
выяснить, почему. Получить ответ. А в итоге — получил ультиматум.

Минхо снова закрыл глаза. Медленно, будто ему стало скучно.

— Ну что, Феликс, будешь сосаться или сдохнешь как беглец?

— Блять… — выдохнул я. — Ненавижу тебя.

— Очередь длинная. Вставай в конец.

— Ты реально псих.

— Да, — сказал он. — И ты только сейчас это понял?

Я встал. Ноги дрожали. От злости? От страха? Не уверен. Смотрел на него, на его

спокойствие, и хотелось заорать.

— Не в комнате. На виду. Перед всеми. Иначе смысл? спросил он.

— Ты не пойдешь смотреть на это?

— Смотреть на что? Как ты с Хёнджином язык в глотку суёшь? Нахуй мне это надо?
Главное — чтобы все видели. Мне этого достаточно.

Я молча пошёл к двери. Каждый шаг отдавался эхом в груди. Сердце билось так, будто
я опять бегу. Только не от преследователей — от решения, которое уже сделано за
меня.

Повернулся напоследок. Он лежал всё там же.

Чёрт, Минхо..

Что блять с тобой не так?

Когда я спустился по лестнице, воздух показался другим. Густым.

Нерешительным. Кажется, даже он знал, на что я собирался пойти. Каждая
ступень звучала громко, будто кто-то сверху пытался передумать за меня и
крикнуть «стой». Но я всё равно шёл.

В голове скакали мысли, как одержимые. Феликс, ты реально собираешься это

сделать? Поцеловать его? Прямо вот так? Может, ещё не поздно повернуть
обратно и уговорить Минхо не открывать рот? А толку в этом есть? Я знал что
нет.

Минхо. Блядь, что ты вообще за человек? И как ты так ловко ставишь людей в
тупик, будто всю жизнь занимался этим профессионально?

Я не понимал. Вообще. Целовать того, кто презирает тебя на каждом шагу — это
как прыгнуть в костёр, зная, что тебя там не просто поджарят, а выжгут до
костей. Я никогда не целовал гомофоба. Более того — никогда не прикасался к
человеку, который меня буквально ненавидит. Всё это звучало как бредовая
сцена из чужого фильма, не из моей жизни.
Когда я вышел в комнату, большинство одноклассников были на ногах — кто-то
танцевал, кто-то ржал. Обычный вечер, только вот моё дыхание стало рваным.
Хёнджина не было. Меня это сначала порадовало. Даже немного расслабило.

Подошёл к Дахён — она стояла у стены, придерживая низ живота. Я сразу понял:
у неё, скорее всего, дни такие. В голосе это тоже чувствовалось.

— Где Хёнджин? — спросил я.

Она даже не попыталась скрыть раздражение. Ну, я вроде как знал, что у
девушек в такие дни такое настроение — это норма.

— А тебе он зачем?

Я замешкался. Пару секунд переваривал, как бы соврать, но сказал как есть:

— Разговор. Срочный.

— В кухне. Пошёл туда, — бросила и отвернулась.

Сука, он всё ещё тут. Радость сдулась, как проколотый шар. Я прошёл по
коридору, медленно открыл дверь на кухню.

Он сидел за столом, как будто весь мир перестал существовать. Голова уперта в
руки, стакан наполовину пуст. Или наполовину полный — в зависимости от того,
кто ты по жизни. Либо он спал, либо просто хотел, чтоб его никто не трогал.
Жаль, не повезло.

Я не стал долго думать. Просто сел рядом. Сердце било в горле. Было мерзко.
Было страшно. Но я сел.

Он поднял голову. Глаза — в красных венках. Лицо, будто после горячего душа.
Походу много выпил.

— Иди нахуй, — выдал он без лишних эмоций. Ни злости, ни сарказма. Просто

усталость, обёрнутая в грубость.

Я мог бы огрызнуться. Но не стал. Я пришёл не за этим.

— Хёнджин… — начал я. И вдруг заметил родинку под его глазом.

— Ты знал, что в Японии родинки под глазами считают знаком боли? Типа…
несчастная жизнь, всё такое.

Он слегка мотнул головой. Как бы сказал «нет», но не хотелось тратить на это

даже слова.

— Будь ты трезвый, ты бы уже сказал: “Съебись, мне пофигу, иди жалуйся в

гея-обнимашку”. — Я выдохнул. — Но ты не трезвый.

Он хрипло рассмеялся, больше сквозь нос. И вдруг сказал:

— У меня брат умер.

Я замер. Слова встали в горле. Только сейчас я увидел — краснота на его лице
не от алкоголя. Он плакал. До меня. Один. В этой ёбаной кухне, где пахло
картошкой фри и чужими проблемами.

— Соболезную, — сказал я тихо.

Искренно, ведь смерть близкого человека кольнет всех одинаково.

Он не ответил. Только отвёл взгляд, будто стыдился.

— Родной? — спросил я.

— Двоюродный. Но он был как старший брат. Воспитывал меня. Не отказывал ни

в чём. Наверное, из-за него я сейчас думаю, что всё, чего хочу, — сбудется.

Тихая пауза. Я не перебивал.

— Извини, — сказал я.

Он вскинулся. Усмехнулся горько.

— За что?

— За всё, — ответил я.

А потом… он заплакал.

Тихо. Без истерик. Просто сидел, уткнувшись в руки, и его дыхание сбивалось,
плечи дрожали.

Я не сразу понял, что делаю. Просто шагнул ближе. Инстинкт? Импульс? Может,
глупость. Но в тот момент, когда он сидел разваленный, с опущенными плечами
и этой потерянной тишиной в глазах — я не думал. Я просто подошёл. И обнял
его.

На секунду всё выключилось. В голове — тишина. Ни Минхо, ни шантаж, ни

«беги, пока не поздно». Только это хрупкое касание, как будто я пытался
удержать не человека, а остатки равновесия в этом вечере, который давно уже
летел в тартарары.

Он не оттолкнул. Не дёрнулся. Просто остался в моих руках. И это было, чёрт

возьми, странно. Настолько странно, что на пару секунд я реально забыл, кто
передо мной. Забыл, что он тот самый Хёнджин, с его вечными подколами,
вспышками злости и тяжёлым взглядом, которым он прижимал меня к стенке
одним только присутствием. Сейчас он был просто парень, которому пиздец как
больно.

— Ничего страшного, — сказал я, не узнавая собственный голос.

Он вздохнул. Так тяжело, будто сдулся. Опустошился. И вдруг тихо, почти
шепотом, как будто самому себе:

— Завтра я, наверное, пожалею, что не врезал тебе прямо сейчас.

Я слегка усмехнулся. Без издёвки. Без бравады. Просто… потому что это было
так по-Хёнджиновски. Даже в этом состоянии — упрямый, гордый, резкий.

— Завтра ещё не наступило, — сказал я. — Пока ты можешь этого не делать.

Он поднял взгляд. Медленно. В глазах ничего — пустота, уставшая, мокрая,

дрожащая. А я — вместо того чтобы отстраниться, как нормальный человек,
просто замер.

И тогда случилось то, чего я сам не ожидал от себя.

Мой взгляд скользнул вниз — на его губы. Я даже не подумал. Просто подался
вперёд. Близко. Слишком близко. Он не шевельнулся.

И я…

Я..

Поцеловал его.

Это был не тот поцелуй, где кто-то замирает от страсти или задыхается от
эмоций. Это был поцелуй, в котором не было ничего, кроме тишины. И соли. Его
губы были влажные, чуть дрожащие. Я чувствовал вкус слёз — чужих,
настоящих, прожитых. Он не ответил. Но и не дёрнулся. Не сразу. Просто застыл.

А потом — оттолкнул.

Не резко. Не с агрессией. А будто осознал, что сейчас произошло. И не мог

поверить, что это было на самом деле.

Он встал. Резко. Почти перевернул табурет. Шагнул в сторону, задел рукой

тарелку, и она разбилась — звук стекла был как выстрел. Он не остановился.
Просто пошёл прочь. Даже не обернулся, когда в кухню вошла Юна.

Она остановилась на пороге, как будто её ударили воздухом. Увидела осколки.

Увидела меня. Но самое главное — увидела моё лицо. И поняла, что случилось,
даже если не знала подробностей.

Я сидел. Руки на коленях. Ладони вспотели. Лицо пекло. От стыда? От шока? Я

не знал. Я опустил голову, закрыл глаза ладонями.

Блять, Феликс, что ты только что сделал?

Хотелось винить Минхо. Захотелось закричать, что всё это — из-за него. Но, сука,
проблема в том, что в тот момент, когда я наклонился, я не думал про Минхо.
Я думал про Хёнджина.

Я не знал, что это было. Момент? Ошибка? Порыв? Или, может, что-то ещё
глубже? Да хуй знает.

Юна стояла, не двигаясь. Ни одного слова. А я не мог объяснить. Не мог

сформулировать даже сам для себя. И просто встал. Прошёл мимо неё, не
поднимая глаз. Выйти из кухни было, как пробить себе дорогу через вакуум.

В груди шумело.

Я шёл по дому, не разбирая лиц. Кто-то смеялся. Кто-то крикнул моё имя. Кто-то
что-то спросил. Я не услышал.

Когда очнулся — был уже наверху, перед дверью на крышу. Думал, что ноги сами
меня туда принесли. Ну да. Я же должен сказать Минхо, что всё, блять,
выполнено. Задача завершена. Орёл приземлился. Какое-то внутреннее «надо».

Но я не хотел туда идти. Ни секунды.

Я просто стоял. Лбом к двери. Сердце колотилось, как будто я опять бежал.
Только не от тех, кто преследует. А от себя самого.

Через время я все таки пошёл.

Крыша. Сука, снова крыша. Мороз пробирался под кожу, будто хотел дотянуться
до костей и напомнить: ты живой. Хотя, если бы кто спросил — не факт.

Я выдохнул в небо — пар растворился в воздухе. А мысли никуда не исчезали.

Не Минхо вертелся у меня в голове, не его ёбнутые правила игры.

Хёнджин.

Даже сейчас. Даже после всего.

Я пытался прогнать его образ, зажмуриться, раздавить воспоминание, но оно

возвращалось, как зубная боль — тупая, глухая, но пронизывающая.

“Он тебя ненавидит.”

“Ты его — тоже.”

“Так и должно быть.”

Блядь, да ну и что. Я всё равно поцеловал его.

Я поднял взгляд. И чуть не рассмеялся. Минхо. Он спал. Реально. Спал, как

долбоёб, прямо на крыше, в футболке. Ветер продувал его насквозь, будто хотел
вытянуть из него душу, но, видимо, не нашёл.
— Заебись, — пробормотал я себе под нос. — Ещё и это.

Я подошёл. Не церемонился — пнул его ногой в бок. Не сильно, но с умыслом.

Он дёрнулся. Приоткрыл один глаз.

— Чё надо?

— Сделал, — коротко бросил я.

— Что сделал? — он зевнул, даже не двигаясь. Глаза мутные, голос сонный.

— Серьёзно, Минхо? — я вскипел. — Я, блядь, хожу, переживаю, чтоб ты не слил

меня перед всей школой, а ты даже не помнишь?

— Напомни, — протянул он.

— Я поцеловал Хёнджина.

Он моргнул. Один раз. Второй. И только потом на его лице появилась та его
фирменная, блядская полуулыбка.

— Ну и как? — Голос ленивый, но в нём вибрация — будто он реально ждал

ответа. Хоть и не признает.

— Пошёл нахуй, — сказал я резко. Просто чтоб не услышать себя самого. Не

давать ему ни грамма власти над этим моментом.

— Судя по тому, как ты на взводе, зашло, — буркнул он. — Не благодари. Это

была просто идея.

Я проигнорировал.

— Ты же не сольёшь это? — бросил я, не глядя на него.

— А ты хочешь, чтоб я слил? Я думал, тебе важно, чтоб никто не знал. Меня,
если честно, твоя драма не колышет.

— А если бы я не поцеловал?

Он пожал плечами.

— Мне.. было бы насрать.

И вот в этот момент, блядь, что-то щёлкнуло. В голове, в груди — не знаю.

— Ты серьёзно сейчас? — Я подошёл ближе, схватил его за футболку. Притянул

к себе.

— Ты ебанутый. Я ходил, боялся. Я думал, ты выставишь меня. Я думал, мне

конец. А ты… просто наблюдал?
Он просто смотрел на меня. Лицо обесцвеченное, спокойное. Как будто я не
держал его за шкирку, а просто поправлял воротник.

Он склонил голову к плечу, подставляя щеку.

— Ударишь? Можешь. Я даже не шевельнусь.

— Ты… — я резко оттолкнул его. — Ты больной. Реально.

— Тебе нравится меня мучить? — спросил я уже тише. И сам себе не верил, что
спрашиваю это у него. Что стою тут, на морозе, после такого вечера, и говорю
вслух подобное дерьмо.

Он не ответил.

Я развернулся. Сделал пару шагов к двери. Остановился. Глотнул воздух.

— Просто поцелуй, — повторил я. Уже себе. Тише.

***

Я спустился вниз. Вечеринка, будто не заканчивалась — всё те же лица, те же

движения, те же дешёвые треки в колонках. Хёнджина не видно. И слава богу. Но
часть меня всё равно, как придурочная, шарила глазами по толпе в его поисках.

Ко мне подошёл Ёнджун. Без приветствия, без всяких «как дела», сразу:

— Поговорим?

Я кивнул. Хотя мы с ним даже не друзья. Ни разу не говорили дольше минуты.

Он двинулся к лестнице, и я пошёл за ним. На втором этаже было тише.

Пространство будто дышало иначе — потолок ниже, воздух плотнее. Мы вышли
на балкон. Сквозь стекло пробивалась музыка, но тут она звучала, как далёкое
эхо, как воспоминание, от которого не избавиться.

Ёнджун встал у перил, вперился взглядом в чёрное небо, и выдал:

— Что ты сделал с Хёнджином?

— Ничего, — коротко ответил я. Не собирался начинать с ним эту игру в

“угадайку”.

— Я знаю его с детства, — продолжил он, будто не услышал. — Я вижу, когда он

просто злится, когда играет, и когда… что-то идёт не так. Когда ты зашёл к нему
на кухне, я это заметил. А потом он вышел — и выглядел, будто его переехал
грузовик. Не по нему. Не по Хёнджину. И я понимаю, ты что-то сделал. Или
сказал.

— Я не обязан перед тобой отчитываться, — отрезал я. — Ты мне никто.

Он повернул голову. Его лицо было спокойное, но в глазах — что-то, что
выдавало: он не отстанет просто так.

— Я нормальный чувак, если что.

— Вы в классе все “нормальные”, — я сжал зубы, — только почему-то один

говном меня не поливает, а остальные — да. Вы все в один голос сначала
делаете вид, что я вас не существую, а потом обсуждаете меня за спиной.
Думаешь, я не слышу?

— Я не буллил тебя. — Он поднял брови. — Но да, мы обсуждали. Обсуждаем.

Все обсуждают. Ты это и сам знаешь.

— Обсуждать — одно. Вы осуждаете. Разницы не чувствуешь?

Он чуть повёл плечами, будто соглашается. Но потом выдал:

— А ты знаешь, что большинство из них тебя хотят?

Я уставился на него.

— Чего, блядь?

— У тебя внешность, которая бесит и возбуждает одновременно, — спокойно

продолжил он. — Не говорю, что это нормально. Но все эти “брутальные”, что
показывают зубы на переменах — они бы сожрали тебя при первой
возможности, если б не боялись признаться себе в этом. Ты думаешь, что все
тебя ненавидят. А на деле — многие просто не знают, как себя с тобой вести.

— Ты несёшь хрень.

— Не несу. Я парень, я знаю, как это работает. Они делают вид, что им плевать, а
потом обсуждают, как ты выглядишь. Иногда даже хуже.

— Хватит, — оборвал я его. — Мне это мерзко слушать.

Он кивнул.

— Я не ради прикола говорю. Просто чтоб ты знал, как всё на самом деле. Чтоб
не думал, что ты невидимка. Видят. И очень даже.

Мы молчали пару секунд. Он отвернулся и опёрся на перила.

— По поводу Хёнджина… — начал он, — я не знаю, что ты там сделал. Но я его

знаю. У него не бывает таких реакций. Он не из тех, кто в ступоре стоит.
Особенно на кухне. Так что если не хочешь рассказывать — не рассказывай.

Я вдохнул носом. Уши горели.

— А тебе не нравится, что Юна смотрит на меня?

Он чуть дёрнулся, не ожидал.

— Ты знал?

— Да.

— Да мне не нравится как она смотрит на тебя, но я спокоен потому что знаю что
у вас ничего не выйдет.

— Ну, теперь ты знаешь, каково — когда на кого-то смотрит тот, кто тебе нужен. —
Я повернулся спиной к балкону, готовый уйти.

— Подожди. — Он замешкался, и в голосе мелькнуло что-то честное. — Я не

собирался сраться. Просто… Хёнджин мой друг. Какой бы он ни был. Так что, не
делай с ним ничего тупого, ладно?

— Уже сделал, — вырвалось у меня.

Ёнджун замолчал. Он не стал расспрашивать дальше. Просто сжал челюсть и, не

глядя на меня, ушёл. Но не на первый этаж — двинулся в сторону крыши.

Я остался на балконе. Несколько секунд стоял, вглядываясь в темноту. Руки в

карманы, грудь сдавлена, как будто весь этот день засунули мне внутрь, и
теперь он бьёт изнутри, как кулак по двери. Было противно. Противно от слов,
от людей, от самого себя.

Когда я вернулся вниз, всё ещё продолжалось. Я взял рюкзак, надел куртку и
направился к выходу. Кто-то из наших окликнул — Банчан, Чонин, не разобрал. Я
не обернулся.

Снаружи уже было холодно. И тихо. Как будто другой мир. Я вызвал такси, и оно
приехало почти сразу.

Я сел и захлопнул дверь.

Я проснулся рано. Типа слишком рано для человека, который накануне пережил
эмоциональный срыв, поцеловал парня, которого терпеть не может, и теперь
ожидает, что его завтра просто снесут с лица земли. Был бы я нормальным —
остался бы дома, завалился обратно в кровать, закопался в одеяло и не вставал
до обеда. Но нет. Тело само знает, что делать. 1,5 года вставать в одно и то же
время — и организм даже не спрашивает разрешения.

Сижу на кровати. Пальцы зарываются в волосы, лицо пустое. Я не знаю, хочу ли

сегодня кого-то видеть. Особенно — его. Но, по факту, сегодня шансов на это
почти нет. Брат Хёнджина умер. Вчера. И, если честно, я не знал, как к этому
относиться.

Он не придёт. С этим мысль была проще дышать.

Утро в школе началось на автомате. Первый урок — английский. Я вошёл в
класс, и — да, Хёнджина не было. Часть меня — нормальная человеческая часть
— выдохнула. Другая… не знала, что чувствовать.

Все уже знали про смерть его брата. Это инфа пролетела по классу с той
скоростью, с которой летит рваный мяч в баскетбольное кольцо — благодаря
Ёнджуну. Он сказал это так, как будто объявлял прогноз погоды: «Типа, у
Хёнджина брат умер. Мы хотим после школы зайти». Никто из них, судя по
реакции, лично с его братом не был знаком, но идея сходить к нему казалась
логичной.

Я сказал, что тоже пойду. Без эмоций. Просто — “пойду”. Хотя внутри всё
кричало: зачем?

Я знаю, зачем. Не врать себе, Феликс. Если бы ты реально его ненавидел — ты

бы даже не поднял бровь, услышав эту новость. А ты… ты думаешь о поцелуе.
Ты, блядь, всё ещё прокручиваешь его в голове.

На английском я почти не слушал. Просто сидел, отмечая про себя: «Вау, они все
реально неплохо говорят». Даже с акцентом, но грамотно, уверенно. Группа
вроде бы рандомная, но в ней как будто все сдали TOEFL на 90+. Меня это
отвлекло. Это даже понравилось.

Следующий урок — физра. Я переоделся в раздевалке, не особо спеша. Никто ко

мне не подошёл, никто не кинул ни одного слова. Ни одного взгляда. Как будто
меня нет. И тогда я понял: если в помещении нет Хёнджина — я для них
невидимка.

Я захлопнул шкафчик. Секунда тишины. А потом в голове, как молния, — слова

Ёнджуна. О том, что “все в классе тебя хотят”. Я выдохнул. Серьёзно. Прямо
вслух.

— Бред. — произнёс себе под нос. Откинул это, как спам в почте.

Я вернулся в зал. Там уже были: Сынмин, Кенджун, Банчан. Из девушек — Сэран,
Юна, Чанда и Наён. Остальные, видимо, ещё переодевались. Физрук что-то
говорил новому мужчине рядом с ним, видимо, гость. Кто — пока неясно. Я
сказал короткое “доброе” и стал в строй, как будто всё нормально.

Как будто я не раздолбан внутри и не боюсь встречи с тем, кого вчера

поцеловал. Как будто я не думаю об этом каждую грёбаную минуту.

— Доброе утро, — начал физрук. Голос — строгий, но не злобный. — Девочки,

можете пока заняться своими делами. Хотите — волейбол, хотите — что-то своё.
Только не стойте без дела.

Девчонки уже начали расходиться, когда он вдруг вскинул руку, останавливая их

почти как светофор на красный.
— Подождите. — Он медленно перевёл взгляд с них на нас. — Хочу кое-что
прояснить.

Все замерли, атмосфера чуть сдвинулась — не в сторону напряжения, а скорее…

настороженности.

— Я не делю никого по полу, — произнёс он. — Просто уточнение. Чтобы никто

из вас не думал, будто девочки приходят сюда посидеть на скамейке. У них
впереди соревнования. Волейбол. И, если уж быть честным, они в нём разнесут
половину из вас без проблем.

Кто-то из парней тихо фыркнул. Я почувствовал, как один из девушек —

Дахён?— резко дёрнула плечом, гордо вскинув голову. Остальные девушки

переглянулись и ушли, как будто отвоевали территорию.

— Просто к слову, — добавил физрук. — А то слышал, что кто-то жаловался.

Мол, я не трогаю девчонок на уроках. Ошибаетесь. Я просто не устраиваю
показуху.

Он кивнул девчонкам, и те, не скрывая удовлетворения, вышли из зала. Внутри

у меня щёлкнуло: честно говоря, я и сам считал, что они особо ничем не
занимаются. Просто потому что их нигде не было видно. Ошибался, как и все.

— Так вот, — продолжил физрук, повернувшись к нам. — Это мистер Вон.

Тот самый мужик сделал шаг вперёд и коротко кивнул. Говорить ему, похоже,
особо не нравилось — или он не тратил на это время.

— Меня зовите просто: тренер, — начал он. Голос — низкий, уверенный, без
намёка на желание понравиться. — Мне не важно, кто тут звезда, а кто мяч еле в
руках держит. Я ко всем отношусь одинаково. Те, кто не умеет — научу. Те, кто
думает, что всё знает — переучим. Всем будет тяжело.

Он выдержал паузу и пошёл вдоль шеренги. Глаза — цепкие, цепляют по

очереди каждого, как будто фиксируют: запомнил.

— Но запомните одно: если вы будете отмазываться — результатов не ждите.

Это не просто слова. Это факт. Работает только тот, кто пашет. Не нравится —
дверь там.

Он обернулся к физруку, тот кивнул.

— После урока будет дополнительное занятие, — добавил тренер. —

Обязательное. Для всех. Даже если ты играл в школьной сборной, даже если ты
уверен, что это “не твоё”. Всем быть.

В зале воцарилась тишина. Не гробовая, но сосредоточенная. Кто-то хмыкнул,

кто-то потёр затылок, кто-то — прикусил губу. Я просто стоял и… вслушивался.
Этот тип — не обычный. Ни одного лишнего слова, никакой попытки
понравиться. Он говорил, и в каждом слове — дело. Такие люди уважаются
сразу. Не потому что пугают, а потому что видно — у него всё по-настоящему. Без
фальши.

— Уже поделились на две команды? — голос у него был спокойный, но внутри

улавливался металл. Такой, что в ответ не хотелось юлить.

— Да, тренер, — отозвался Джисон.

Тренер чуть повёл бровью.

— Где капитан команд?

— Отсутствует, — отозвался Сынмин. — Оба отсутствуют.

— Причины?

Ёнджун шагнул вперёд.

— Первый — Хёнджин. У него брат умер. Второй — Минхо. Он тоже не пришёл.

Почему — не знаю.

После слова умер тренер замолчал. На секунду опустил глаза. Потом коротко
кивнул, будто внутри что-то прощёлкнуло.

— Понял. Слушайте. Сейчас играете как распределились. Но потом я сам решу,

кто в какой команде. Я не собираюсь делать одну «элитную» и одну на сдачу.
Разделю поровну, чтобы никто не выпал. Но для этого мне нужно видеть, как вы
двигаетесь. Все. И ваши капитаны — тоже.

С этими словами он свистнул, и игра началась.

Я стоял на краю площадки, руки вспотели, сердце билось так, как будто сейчас
экзамен на выживание. Мяч летал с одной стороны в другую, удары, шаги,
выкрики. Кто-то промахнулся — кто-то взял на себя слишком много. Я не
чувствовал себя частью команды, но делал всё, чтобы не стать обузой. Я не
меткий, но не тормоз.

Удивительно, но наша команда выиграла. Счёт был 5:4, и, хотя я не забил ни

одного мяча, внутри что-то клокотало от гордости. Я хотя бы не просрал.

Я сел на лавку, откинулся и сделал глоток воды. Пот стекал по шее, майка
прилипла к спине.

Рядом бухнулся Банчан, весь раскрасневшийся.

— Блять, ты воняешь, — сказал я без злобы.

Он повернулся ко мне с кривой ухмылкой и сунул лицо ближе.

— Нюхай.
— Пошёл на хуй, — я отшатнулся, вытирая лоб.

— Душ. Быстро, — голос тренера был за спиной. Он прошёл мимо нас, не

останавливаясь. — И остальные тоже. Не надо мне тут тухнуть, вонючки.

Мы заржали.

Душ спасительный. Я стоял под струёй, закрыл глаза, и на секунду почувствовал

тишину. Не в ушах — внутри.

Но как только мы вернулись, эта тишина закончилась.

Словно всё вернулось на круги своя. В раздевалке — шёпоты. В проходах —

взгляды. Кто-то смеётся за спиной, но не громко. Словно боится, что я обернусь.
И всё же я слышу. Я слышу каждую букву.

«Педик.»

Не прямо. Не в лицо. Конечно. Они же не идиоты.

Но слышать — всё равно, что получать по затылку. Без следов, но с эхом.

Я не делал вид, что это не касается. Я знал, что они говорят. Не все. Но
достаточно.

И всё же я не чувствовал злости. Не сейчас. Только усталость.

Почему это должно обижать, если это правда? — спрашивал я себя.

Да, я гей. Ну и что?

Слово «педик» — не обидное. Обидно, как они его произносят. С отвращением. С

удовольствием. Так, будто им нужно обязательно это выдать, иначе их сорвёт
изнутри.

Но я не дам им этот кайф. Ни одного признака, что мне больно.

Я просто оделся. Натянул форму. И вышел.

Остаток учебного дня пролетел быстро — как шум за окном, когда ты в поезде и
ни на чём не можешь сфокусироваться. Банчан между делом сказал физруку, что
сегодня никто из команды не будет на доп. тренировке. Мол, идём к Хёнджину.
Тот лишь коротко кивнул, явно зная, что комментарии тут излишни.

Юна в этот день прошла мимо меня так, будто между нами воздух стал плотнее.
Я бросил ей короткое «привет», на которое она ответила глухим молчанием.
Окей. Не первая, не последняя. Рюджин сказала, что не пойдёт. Почему? Не знаю.
Да и, если быть честным, мне было всё равно. Что у неё с Хёнджином — их дело.
Не моё.
Перед тем как выйти из школы, я снял школьную рубашку и натянул чёрную
футболку из спортзала — формально, чтобы не прийти на поминки как полный
мудак в форме и с галстуком. Не из уважения, если быть честным. Скорее, чтобы
не выбиваться из общей картинки.

Мы с классом разошлись по машинам. Некоторые прыгнули в салоны к личным

водителям, будто это нормальная часть школьной рутины. У кого-то «бэнтли», у
кого-то — «бэмвэхи», но суть одна: комфортная жизнь с постоянной подушкой
безопасности. У меня был вызов такси. У нас с отцом были деньги — до хрена,
если быть точным, — но не было привычки выставлять это на показ. Или,
может, просто не было привычки. Точка.

Водитель попался — мечта интроверта. Ноль разговоров, только музыка на

минималке. Я устроился на заднем сиденье и в какой-то момент поймал себя на
мысли, что думаю об экзаменах. Типа, на фоне всего происходящего. Мозг
просто искал во что вцепиться. Надеялся, что не окажусь в хвосте списка — не
потому что гонюсь за пятёрками, а потому что, чёрт возьми, я реально учился.

Подъехали. Мягкий голос водителя вывел меня из мыслей.

— Приехали.

— Спасибо, — сказал я. Привычно заплатил, кивнул и вышел.

Дом был строгий, чёрный, вычищенный до блеска. Поминки уже шли. Народу
немного, но всё дышало этим… густым воздухом, который бывает только в
такие моменты. Все в чёрном. Кто-то шептал, кто-то молчал, кто-то держался за
руки. Кто-то, наоборот, стоял, будто его прибили к полу.

Я шагнул внутрь.

Первое, что ударило — запах благовоний, перемешанный с чем-то человеческим:

слезами, духами, кофе из термоса в углу. В конце зала, у стены, стоял
мемориальный стол брата Хёнджина. Чёрно-белое фото. Цветы. И… шесть
мужчин в чёрных пальто, таких, что ты автоматически выпрямляешь спину,
проходя мимо. Не просто крупные. Это были те, у кого не спрашивают имя,
только кивают и уступают дорогу.

Я заметил одноклассников. Почти все пришли. Кто-то стоял в стороне. Кто-то уже
говорил с родителями. Кто-то — просто смотрел в пол, как будто пол мог дать
ответы.

Среди них — Хёнджин. Его было не узнать. Цвет кожи — почти серый. Синяки
под глазами не просто от бессонницы. Это было что-то большее. Он стоял, как
будто его держали за плечи, как будто, если отпустить — он развалится на части.
Он не поднимал глаз. Просто стоял. Молча. Как гравюра.

Я приблизился, мы с одноклассниками выразили соболезнования. По всем

правилам, по корейскому этикету — поклон, короткие слова поддержки, участие.
Слова, которые ничего не изменят, но которые надо сказать, чтобы не стать
ничтожеством.

Когда я подошёл ближе, отец Хёнджина переговаривается с теми шестью

мужчинами. Похоже, они ушли, передав что-то важное — не нам, не для публики.
Он выглядел как человек, привыкший командовать, не просить. Густые брови,
потемневшая от солнца кожа, тяжёлый взгляд. Большой живот, но не пузо
безвольного — скорее, уверенность, упакованная в плоть. На нём чёрный
костюм, сидящий идеально.

Мать — совсем другая энергия. Молодая, слишком красивая для этой сцены.
Парфюм ударял в нос даже с метра. Тушь потекла, глаза запухшие, но она
держалась. Пальцы сжимали ткань платья. Сильно. До белых костяшек.

И вдруг я понял: она бы с радостью закричала. Заплакала по-настоящему.

Разбила бы эти чёртовы рамки приличия и устроила бы истерику. Но рядом —
муж. А рядом с ним — весь мир.

Только один из всех в комнате, кто видел это — был я.

Хёнджин не глянул в мою сторону. Я не ждал. Он будто стоял в тени своей

потери. Весь в ней. А я — просто очередной школьник, пришедший по списку.

После того как родители Хёнджина вышли — тяжёлые, как будто тянули за собой
всю тишину этого дома, — атмосфера стала вязкой. Чанда прошлась по рядам,
наклоняясь к каждому из нас и шепча, будто передавала секрет: “Заходите по
одному”.

Я ненавидел похороны. И не потому, что грустно — это как бы понятно. А потому,

что все вдруг становятся театральными. Люди, которые в жизни не говорили с
умершим, вдруг давят из себя слёзы и поклоны, как будто это проверка на
лояльность.

Я дождался своей очереди. Примерно десятый, может, двенадцатый — не суть.

Рука привычно легла на холодную дверную ручку, и на секунду я застыл. Не
потому что боялся. Просто в этой тишине даже мысли звучали слишком громко.

Я вошёл.

Первое, что увидел — затылок Хёнджина. Чёрные волосы, немного

растрёпанные, как будто он только что проснулся после недели без сна. Он
сидел, спина ровная, почти военная, будто даже его горе должно было
выглядеть достойно. И рядом с ним… Минхо.

Конечно. Кто ещё.

Я закрыл за собой дверь, звук щелчка будто пробежался по комнате волной. Они
оба повернулись. Минхо взглянул на меня — без слов, без эмоций. Просто
поднялся и вышел. Ни «привет», ни «извини», ни даже кивка. Призрак, у которого
нет дела до живых.
И вот я остался наедине с Хёнджином. Он поднял на меня глаза — усталые,
выжатые, без драмы. Но в этих глазах что-то было. Как будто он хотел спрятать,
но не мог. Может, уже не осталось сил скрывать.

Я сделал пару шагов. Чувствовал себя неуклюже. Словно попал в чужую

трагедию по ошибке, но выхода нет, и надо играть роль.

— Соболезную, — произнёс. Голос звучал слишком тихо. Слишком честно.

Хотел добавить ещё что-то — что-нибудь тёплое, важное, правильное. Но в

голове была пустота. В такие моменты слова становятся пластиком — все
выглядят одинаково, все на ощупь холодные.

Он просто кивнул. Ни «спасибо», ни «пошёл нахуй». Простой кивок, но даже он

был не механическим — он был… живым.

Я замер. Он ждал чего-то. Может, продолжения. Может, объяснения. Может, чтобы

я просто ушёл.

— Извини, — выдавил я.

Он снова кивнул. И на этот раз добавил:

— Спасибо.

Я вышел, прикрыв за собой дверь. На секунду остановился — не чтобы

отдышаться, просто… хз, потому что не знал, куда дальше. Кто-то из
одноклассников стоял рядом, но я даже не глянул кто.

Пошёл в сторону туалета, открыл кабину, вошёл. Посмотрел в зеркало. И вот он

я. Феликс. Всё ещё тот же. И в то же время будто другой.

— Только не начинай, — сказал себе. — Блять, ну пожалуйста, не надо.

Провёл ладонью по лицу, как будто пытался стереть с себя мысли. Но они не
отстирывались.

Ты начинаешь что-то чувствовать к Хёнджину?

— Да ну нахрен. — Я хмыкнул и сам себе показался смешным. — Это просто шок.

Жалость. Не любовь. Не влюблённость. Не хуйня какая-то романтическая.
Просто… он выглядел так, что его невозможно было не пожалеть.

Я знал, что себя обманываю. Но иногда врать себе — это единственное, что
спасает от того, чтобы сломаться.

— Это из-за того поцелуя, — пробормотал я. — Эта ебаная ночь, этот момент. Он
заполз в голову, как вирус. Я же не из тех, кто теряет голову из-за случайных
касаний. Я вообще не из тех, кто влюбляется всерьёз.
Я посмотрел в зеркало ещё раз. Под глазами — лёгкие тени. Не от усталости, а от
чего-то глубже. Может, от осознания, что я сам себе больше не верю.

— Тебе просто его жаль, — сказал я вслух. — И всё. Жаль. Он потерял брата. Он
человек. Ты не влюбился. Ты просто… рядом оказался. Вот и всё.

Я вышел из дома, где всё ещё висела густая, тяжёлая тишина — та, что
появляется после слёз. Такая, которая не исчезает сразу, а остаётся в воздухе,
въедается в кожу и забивается под ногти. Несколько одноклассников уже
свалили. Остальные стояли рядом, как будто не знали, что делать дальше:
разъехаться по домам или остаться и постоять ещё минут десять, делая вид, что
они что-то чувствуют.

Я к ним подошёл. Устал, как будто день выжал из меня весь кислород.

Чонин оказался рядом. Он подошёл ближе, положил руку мне на плечо и тихо
сказал:

— Пошли отсюда.

Я только кивнул. Не было смысла спорить. Было слишком холодно, чтобы

спорить.

Когда мы вышли за ворота, улица встретила нас резким ветром — воздух был
как лёд, свежий и злой. Я натянул рукава на руки, зарывшись подбородком в
воротник.

— Нифига себе, у тебя тачка есть? — вырвалось у меня, когда увидел, как Чонин
разблокирует чёрную, глянцевую, как будто только что сошла с конвейера,
машину.

Он усмехнулся краем губ, будто ждал этой реакции.

— Ну, формально она на маму оформлена. Но водишь кто? Я.

— Шик. — Я присвистнул, откровенно офигевая.

— А у тебя есть?

Я покачал головой, запрыгивая на пассажирское.

— У отца беру иногда. Когда он не замечает. Но своя? Нет. Он, типа, не против, но
у нас не настолько всё прям по-богатому, чтобы у меня был персональный
транспорт и водитель в костюме.

Чонин завёл двигатель, и салон наполнился приятным гулом мотора. Машина

тронулась мягко, почти беззвучно, и мы поехали вдоль тихой улицы, залитой
уличными фонарями, которые будто несли в себе усталое тепло.
Позади нас остался дом, в котором всё ещё звучали чужие рыдания, сквозь
стекло доносился запах палёного ладана и невысказанных слов.

Сзади кто-то громко крикнул:

— Пусть Хёнджин там останется! — Это был Ёнджун.

— Не волнуйтесь, он не один, — добавил он, как будто кому-то было

действительно не пофиг.

Но в лицах остальных — ни тревоги, ни участия. Только вежливые маски. И в

глубине — лёгкий, почти невидимый похуизм. Мы все там были. Просто потому
что должны.

Я сел поудобнее, щёлкнул ремнём и перевёл дыхание. Чонин спросил:

— Куда?

Я замешкался. Не хотелось домой. Там было слишком тихо, слишком много

времени, чтобы разложить мысли по полкам, и всё равно нихера не понять.

— Поехали к тебе, если можно.

— Конечно. — Он свернул направо, и мы растворились в городской темноте.

В телефоне всплыло уведомление.

Номер: «70». Сообщение — просто пустота. Ни текста, ни контекста. Я уставился

пару секунд, потом удалил, даже не думая.

— Может, ошиблись. Хрен знает.

Я положил телефон обратно, и тут же поймал краем глаза, как Чонин косится на
меня, будто хочет что-то сказать, но не решается.

— Может расскажешь что случилось? бросил я, откинувшись в кресле и мельком

глянув на Чонина.

Он молчал. Секунда. Вторая. Потом резко выдохнул, уставился вперёд в темноту

дороги и сказал почти без интонации:

— Феликс… мне, кажется, нравятся парни.

Я моргнул. Секунда тишины — как будто весь звук в машине вырезали

ножницами.

— Чего? — переспросил я, не повышая голоса. Не потому что был в шоке —

просто хотелось удостовериться, что я не ослышался.
— Я сегодня это почувствовал, — Чонин говорил медленно, будто проверял
каждое слово, чтобы не разбить им себе лицо. — Ну… не прямо сегодня. Просто
сегодня я понял, что всё. Что я не выдумываю. Это не фаза, не бред. Это — оно.

Он нервно дернул пальцами по рулю, но не убрал рук.

— Не знал, кому ещё сказать, — добавил он тише.

— Ага, — я кивнул. — Я понял, почему ты пришёл ко мне. И, если ты сейчас

паришься из-за “я гей или не гей”, то можешь не напрягаться. Это не меняет
ничего. Всё норм.

Он скосил на меня взгляд, выдохнул — и впервые за последние десять минут

его губы дрогнули. Улыбка была неуверенная, но настоящая.

— А ты уверен? — спросил я, потому что мне важно было, чтобы он сам себе не
наврал. — Типа, ты прям точно понял? Как это было?

Он чуть хмыкнул и отвёл взгляд от дороги на пару секунд, потом снова вернулся
к рулю.

— Я на него смотрел. И думал: “Чёрт, он красивый. Я его хочу”. Не просто как

друга. Не как человека, которым восхищаешься. А именно… ну ты понял. — Он
замолчал, сжал руль сильнее. — Хотя, если честно, чувство это подкралось ещё
недели полторы назад. Просто я тогда ещё думал, что это — мозги шалят. Или
гормоны. Или что угодно, кроме реальности.

— И как? Страшно было это принять?

— Не то слово.

Я понимающе кивнул. Этот разговор, несмотря на свою интимность, шёл странно

легко. Как будто Чонин всё это носил внутри слишком долго, и теперь слова
сами срывались с губ, освобождая его.

— А с девушками? Были?

— Да. И не одна. — Он усмехнулся. — Нравились. Реально. Как женщины, не

просто как личности. Меня к ним тянуло. Я не играл в отношения.

— Значит, ты, скорее всего, би, — резюмировал я. — Это нормально. Вообще.

Всё, что ты чувствуешь, — это нормально.

— Я читал. Неделю назад. Начал гуглить всякие статьи, посты, блоги. И когда
начал чувствовать что-то к нему — сразу понял, что пора разбираться в себе,
пока не поехал башкой.

— Ну и что думаешь теперь?

— Не знаю. Может, и би. Может, просто ещё не до конца понял. Но отрицать это
точно не могу.

— Можешь сказать, кто это?

Он замер. Наступила долгая, плотная пауза. Он вцепился в руль так, что

костяшки пальцев побелели. Потом свернул к обочине и остановился. Машина
стояла в темноте, уличные фонари медленно тянулись где-то вдали. Мы
оказались в маленьком пузыре тишины.

— Ты не обязан, — добавил я, но он уже начал говорить.

— Он… не особо хороший. Не то чтобы плохой, но с ним сложно. Сегодня я

увидел его — рассеянным. Или, может, грустным. Я не знаю, как объяснить.
Просто, знаешь, когда кто-то вдруг ломается, и ты такой: “Чёрт, а под этой
броней есть что-то настоящее”.

На слове “грустный” я напрягся. В голове что-то щёлкнуло. Я знал, о ком он

говорит. Всё совпадало. Рассеянный. Грустный. Сложный. Я даже не хотел
спрашивать имя. Хёнджин.

Боже мой…

Чонин про него говорит…

— Ты понимаешь о ком я? — спросил он.

— Ага. — Но он же гомофоб, — сказал я, ощущая, как это слово повисает в

воздухе, будто нож.

— Знаю. — Голос Чонина звучал глухо. — Но, блядь, что я могу с этим сделать?
Я не выбирал это. Оно просто случилось. И теперь я думаю о нём, даже когда не
хочу.

Он поднял глаза. Смотрел в лобовое стекло, как будто пытался через него
убежать из головы.

— Я начинаю понимать тебя, Феликс, — пробормотал он. — Когда ты смотришь

на кого-то и понимаешь, что с этим ничего не сделать. Просто принять или
сдохнуть от отрицания.

Я криво усмехнулся.

— Добро пожаловать в клуб, Чонин. У нас тут весело. Кофе, паника и внутренние
диалоги с потолком.

Он хрипло рассмеялся. Настоящий, короткий, из груди. Как будто наконец-то

выдохнул.
Но внутри меня что-то всё равно ёкнуло. Чёрт возьми, если бы это
действительно был Хёнджин… То как бы я себя чувствовал?

И самое ужасное — я не знал ответа.

Я перевёл взгляд в окно. На улице медленно шёл снег. Лёгкий, почти

прозрачный.

Внутри — хаос.

И я, блядь, в центре.

***

Дом Чонина всё такой же — безвкусно-богатый, как будто кто-то в детстве

спросил у него, каким он видит замок мечты, и родители тупо построили. Три
этажа стекла и бетона, лестница в форме спирали, в холле — мрамор и аромат
кофе, вперемешку с запахом дорогой мебели. Типичный дом, где кухня — это
декорация, потому что готовит персонал.

Мы вошли. В холле, будто по расписанию, сразу появилась горничная —

миниатюрная, с собранными волосами и тем голосом, который звучит слишком
приятно для человека, которому платят за уборку чужих носков.

— Добрый вечер, Чонин. Что-нибудь будете?

Она заметила меня — и тут же, вежливо:

— Добрый вечер.

— Привет, — ответил я и кивнул. Было неловко. Я вообще не привык, чтобы

меня встречали как VIP-гостя.

— Не, Джуын, спасибо. Я уже ел, — коротко бросил Чонин, не глядя. — Можешь
идти отдыхать.

И всё. Как будто это была не живая женщина, а персонаж в видеоигре, которую
он выключил. Я моргнул, немного ошеломлённый.

Мы поднялись на третий этаж. Его комната — не просто большая, а такая, в

которой можно было проводить небольшие вечеринки. Мягкий свет из-под
потолка, коллекция книг (внезапно), пара фигурок, стоящих на полке, и…
плакаты. Аниме. Много.

— Ты серьёзно? — спросил я, зависнув на одном с Токийским гульом. — Ты

смотришь аниме?

Чонин фыркнул, сел на край кровати.

— Сначала — нет. Мне понравилась одна девчонка, а она была жёсткая
анимешница. Ну, начал смотреть, чтобы было о чём с ней говорить. Потом как-то
втянулся.

— И где она сейчас?

— С моим бывшим другом.

— Бля… — протянул я. — Это больно.

— Да не то чтобы. Переболел. Перерос. Не общаемся.

На его тумбочке — плойка. Пятая. Я аж присвистнул.

— Ты что, родился на золотой кредитке?

— Почти. Хочешь сыграть?

— Конечно. Только не говори, что ты больной задрот и разнесёшь меня с первой

минуты.

Он фыркнул.

— Сначала переоденусь. Потом посмотрим, кто кого.

Пока он ушёл в гардеробную, я устроился на полу, включил консоль. Погружение

в игру пошло как спасение. Тупо перестал думать. Про школу. Про Хёнджина. Про
экзаменов.

Потом Чонин ушёл в душ. Я слышал, как за стеной капает вода, а сам гонял по
карте, будто отыгрывая свои проблемы на вымышленных врагах. Спустя время
он вернулся — в шортах и старой футболке, волосы мокрые, на шее полотенце.

— Всё, я готов тебя унизить, — сказал он и сел рядом.

— Посмотрим, кто кого.

Минут десять мы тупо рубились, молча. Потом пошли подъёмы, крики,

микрофон чуть не сломался от ударов. И где-то среди этих криков стало ясно:
мы реально стали ближе.

— Что будешь делать дальше? — спросил я, не отрывая взгляда от экрана.

— Не знаю. Не признаюсь. Просто… отпущу.

Я усмехнулся и спросил.

— И как Хёнджин очаровал тебя?

— Чего?
Он вздохнул. Потом рассмеялся. Не громко, но с таким выражением, будто я
только что сказал, что Земля плоская.

— Ты реально подумал, что мне нравится Хёнджин?

— Эм… да?

— Нет. Феликс, господи. Это Минхо.

…Бля.

Я будто физически почувствовал, как внутри что-то отпустило. Будто меня кто-то
держал за горло — и разжал пальцы.

— Серьёзно?

— Да. Чего ты так вздохнул? Рассчитывал, что я сражусь за сердце нашего

белокурого принца?

— Да нет. Просто… — я замолчал. — Это Минхо.

— И что с ним не так?

— Всё.

— Не начинай, — скривился Чонин. — Ты в этой школе два месяца. Ты вообще

его знаешь?

— Я знаю, что он…

Я чуть не ляпнул: принимает наркотики. Но заткнулся. Потому что, блядь, я не

хотел быть тем человеком. Тем, кто шепчет гадости за чужой спиной.

— Прости. Я был не прав, — сказал я.

Он кивнул. Без обиды. Без лишних слов.

— Я и не влюблён, если что. Мне просто… нравится. Это, знаешь, не то чувство,

которое переворачивает всё. Просто есть. И я не собираюсь с ним обниматься
под дождём.

— Ладно, ладно сказал я. Минхо, так Минхо.

Хёнджин

Воняет цветами. Приторными, якобы «почтительными» — такими, что хочется вырвать

прямо на идеально вычищенный пол. Они забивают нос, будто пытаются замазать то,
что замазать нельзя. Смерть. Блять. Она не пахнет лилиями. Она пахнет металлом,
страхом и тишиной, в которой гниют мысли.

— Мы поедем, — бросаю Джерему, не удосужившись даже на него глянуть.

— Конечно, Хёнджин. Я уже организовал всё по расходам на поминки. Хотите, чтобы
Венджа вас отвёз?

— Нет. Минхо отвезёт.

Минхо и слова не сказал. Просто пошёл за ключами.

Мы едем молча. Машина глотает асфальт, город за окном — как старый VHS: тусклый,
дрожащий, заезженный до дыр. Минхо не включает музыку. И слава богу. Мне и так
ебашит в голове оркестр из похоронных барабанов, которые играют в такт моему
пульсу.

— Мистер Чхве нет? — глухо кидает Минхо, когда мы входим в дом.

— Нет. И твой батя тоже.

Он кивает и уходит вперёд.

Папа Минхо работает в этом доме. Он личный водитель моего отца.

Я останавливаюсь на пороге. Тишина здесь хлещет по щекам хуже пощёчины. Когда

Сан был жив — здесь хоть кто-то ржал, кто-то вечно громыхал на кухне, кто-то
матерился по телефону. А сейчас? Только стены, которые даже эхом не отзываются.
Как будто дом сам не верит, что его сердце сдохло.

Кухня пуста. Прислугу я выгнал. Всех. Горничные ныли. Один повар даже попытался
что-то сказать. Я орал, как ебучий псих. И мне плевать. Пускай помалкивают.

— Чё будешь? — спрашивает Минхо, роясь в ящиках.

— Ничего.

— Тогда пойдём наверх.

Мы поднимаемся. Я на середине лестницы замираю. В голове всплывает Феликс. Его

губы. Его взгляд. Его поцелуй.

Серьёзно, какого хуя ты тогда не оттолкнул его, а? Что это было? Тебя накрыло? Или
просто захотелось посмотреть, что будет, если шагнуть в огонь?

— Чё застрял? — голос Минхо.

— Да иду я, — бросаю и поднимаюсь дальше.

На балконе холодно. Воздух режет кожу. Снег где-то сыплет по крыше.

— Ты завтра в школу? — спрашиваю я.

Он слегка поворачивает голову.

— Если ты идёшь — я тоже. Я телохранитель же твой, не забыл?

— Не надо этого благородного тона. — Я клацаю пальцами. — Ты не из тех, кто делает
что-то просто так. Ваш папаша доит моего отца, и ты об этом знаешь. Так что не строй
из себя суку с принципами.

Минхо не реагирует. Стоит.

Я отвожу взгляд. Кладу руки в карманы.

— Слушай, — бросаю. — Знаешь что?

— Удиви.

— Меня Феликс поцеловал.

— И?

— И ты это подстроил?

Он смотрит в стену.

— Да.

— Нахуя?

— Просто.

— Минхо, ты задрал. Убей уже это слово, серьёзно.

Молчание. Я подхожу ближе, хватаю его за ворот. Он даже не шелохнулся. Стоит и

смотрит мимо.

— Тебе вообще нормально? Ты втираешься в чужие дела как будто это игра.

— Ты сам в этой игре. Просто не осознал.

— Просто не трогай Феликса. Слышишь? — говорю тише.

Он смотрит на меня. Ни вызова, ни усмешки. Просто тишина. И потом, с каким-то

ленивым интересом, наклоняется чуть ближе:

— Тебе он нравится? — шепчет с этой ебаной ухмылкой. Спокойно, без подкола. Даже
как-то… вежливо.

Я не отвечаю. Просто дышу, и мне не нравится, как гудит внутри. В последнее время
всё бесит. И ещё больше бесит, что я не уверен — кого именно хочу ударить: его,
Феликса или себя.

— Я не гей, — говорю наконец. Глухо.

Минхо на это ничего не отвечает. Просто разворачивается, будто разговор окончен.

Делает шаг к двери. Я не знаю, что меня останавливает, но я бросаю:
— А ты?

Он замирает.

— Что я?

— А тебе нравится Феликс?

Секунда тишины. Он разворачивает голову, как будто не ожидал вопроса.

— Ты серьёзно сейчас? — спрашивает он.

— Вполне.

Он смотрит пару секунд, потом коротко отвечает:

— Нет.

И всё. Разворачивается и уходит.

Феликс.

День начался как говно.

Ну окей, не как полное — я хотя бы выспался. Но с самого утра ощущение, будто на

меня навалился груз весом в пару тонн. В Heldrim все, блядь, гении. Даже те, кто на
уроках валяется лицом в стол, потом выдают на тестах максимум. А я? Я просто
стараюсь не сдохнуть.

Завтра экзамен. Пять предметов, и каждый звучит как приговор: алгебра, история
Кореи, английский, литература и вот это ебаное ОБД — биология, география, химия,
физика в одном флаконе. Спасибо, сука, системе образования.

Утро шло нормально. Я даже был рад, что Хёнджина не видно. Его отсутствие —
хорошо. Хоть дыши свободно. Училка по алгебре строчила что-то на доске, и я уже
почти начал разбираться в формулах, когда дверь щёлкнула.

Он зашёл.

Хёнджин.

Словно ничего не произошло. Ни вида усталости, ни отголоска похорон. Ни следа

брата, насчет вчерашнего тоже.

Поставил сумку, завалился на заднее место, вытянулся, подперев башку рукой.

Хищний и уверенный взгляд.

Я случайно зацепил его взгляд. Он уже уставился на меня. Не отводя. Чёрт, этот
взгляд как кнут. Я отшатнулся, резко перевёл глаза на доску.

«Не втягивайся, Ликс. Не сегодня. У тебя башка и так не в порядке».

В любом случае — тишина вокруг была новой. Не комфортной, но… лучше, чем
раньше.

Последний урок. Банчан выходит, хрустит пальцами и загоняет нас в реальность:

— Завтра экзамены по пяти предметам. Кто забыл — записывайте: алгебра, история

Кореи, английский, литература, ОБД. Биология, химия, физика и география в одной
куче.

Все кивают, будто новость века.

А он ещё добавляет, как ножом по горлу:

— После сейчас все в спортзал. Тренировка. Мы и так одну пропустили из-за похорон,
так что не нойте.

Охуенно.

Я именно об этом мечтал. Плевать, что завтра экзамен. Плевать, что я на дне
рейтинга. Тренер крутой — ну и что? Мне бы в библиотеку, а не мяч гонять по залу.

Я даже встречу с Роной перенёс. Думал, поговорю с ней, вылью всё: про этот ебаный
поцелуй, про Хёнджина и про всех.

Но теперь — баскетбол.

Твою мать.

В спортзале мы выстроились по ряду — почти вся группа, кроме девчонок. Они не

остались на допы. В принципе, логично. Зачем им участвовать в баскетбольной
подготовке, если в основном составе их всё равно нет?

Тренер — тот самый новенький, который появился только вчера — встал перед нами и
привычно рубанул по атмосфере:

— Здравствуйте. Командиры тут?

— Да, — первым откликнулся Банчан.

Из общей массы вышли Хёнджин и Минхо.

— Как вас зовут? — спросил тренер, просто чтоб зафиксировать.

— Хван Хёнджин.

— Ли Минхо.

Тренер кивнул, прищурился.

— Я вчера наблюдал за вашей игрой, — сказал он, кивнув в сторону нас. — А вот вы
двое не были. Так что хочу сам увидеть, как вы играете. Вышли. Сейчас сыграете.
Минхо не сказал ни слова — просто направился на площадку. Хёнджин потянулся и
пошёл следом, будто это ещё один повод показать, кто тут главный. Остальная часть
класса расселась по краю зала. Я тоже. Нас, кто не участвовал, было несколько.
Баскетбол — командная штука. Пять на пять. Остальные смотрят.

Игра началась без лишних слов. Просто — свисток, и сразу движение.

Первый мяч — в кольцо. Хёнджин. Уверенно, чётко, без фальши.

Я чуть сильнее вдавился в лавку.

Потом второй. Снова он. И снова чисто.

Я отвёл взгляд на Минхо. Он не выглядел напряжённым. Двигался размеренно, даже

слишком. Как будто не здесь, как будто просто выполняет план. Меня это раздражало.
Он же капитан нашей команды. Он должен был выложиться. А пока счёт был уже 4:1, и
тот один — не его заслуга, а Ёнджуна. И если быть честным — я даже не знал, за кого
сейчас больше злиться.

В итоге 6:2. Хёнджин разнёс. Минхо? Да он будто просто дал себя обыграть.

Мы снова выстроились по ряду. Тренер вышел к нам, похлопал в ладони.

— Хорошо. Сейчас ваши капитаны будут собирать команды. Но предупреждаю сразу:

если увижу, что кого-то делят не по игре, а по личным симпатиям — вмешаюсь и
расставлю всех сам. Вам ясно?

Все кивнули. Кто уверенно, кто — чисто по инерции.

Я стоял и молчал. Внутри всё заныло знакомым ощущением: ожидание, что опять
окажусь последним. И да, я знал, как это будет. Минхо выберет меня, глядя в сторону,
как будто просто вынужден. “Вариантов нет”, — как он уже говорил когда-то.

И да, мне плевать. Я не из тех, кто выстраивает самооценку по выбору в

баскетбольной команде. Но всё равно… ощущение мерзкое. Словно каждый раз тебе
намекают: ты здесь не потому что нужен. А потому что остался.

Хёнджин вышел вперёд первым. Уверенно, как будто заранее всё распланировал.
Встал, как будто это его шоу, не просто школьный выбор в баскетболе.

— Ли Феликс, — бросил он, ни секунды паузы.

Я моргнул.

Подумал, что ослышался.

Он и не посмотрел в мою сторону. Просто стоял, будто знал, что я не двинусь с места,
пока в голове не щёлкнет. И, видимо, поэтому ещё и ухмыльнулся.

Минхо назвал:
— Чхве Ёнджун.

Я поднялся с лавки и встал за спиной Хёнджина. Почувствовал на себе чей-то взгляд,

но не повернулся. Не хотел никому давать зрелище.

Вторым Хёнджин выбрал Джисона. Минхо — Инсона.

Потом — Джун. Потом Банчан.

Выборы шли быстро, как будто они оба хотели просто закончить. Без пафоса, без
колебаний. Но я… Я всё ещё не понимал, какого чёрта.

Почему именно я?

Он мог взять кого угодно. Любого. Есть же правила, неформальные. Люди всегда
оставляют “таких, как я” напоследок.

Не верю, что просто так.

Когда команды были собраны, тренер окинул всех спокойным взглядом.

— Состав нормальный. Всё, на сегодня всё. У меня дела, но если кто-то хочет —
оставайтесь и поиграйте. Только без травм. — Он хлопнул в ладони и ушёл, даже не
оборачиваясь.

***

В спортзале было сыро и тихо. Запах мокрой формы, дешёвого мыла и старого
паркета висел в воздухе, будто никто не проветривал с прошлого года.

Я вышел из душевой, волосы ещё тянули влагу на плечи, майка прилипала к спине. В
голове — белый шум и кадры с кухни. Его лицо, распухшие от слёз глаза, чужая боль,
в которой я оказался по какой-то причине. Поцелуй.

Не знаю, на хрена я об этом вспомнил. Просто тело, видимо, решило проиграть сцену
ещё раз — без моего согласия.

И тут я увидел его.

Хёнджин был на площадке. Один. Мяч выскакивал из-под его руки и снова
возвращался в ладонь, будто подчинялся. Он двигался не резко, не эффектно —
просто точно. Спокойно.

Я застыл. Не специально. Просто ноги не пошли дальше.

Он бросил взгляд в мою сторону — быстрый, как касание — и ничего не сказал.

Продолжил играть.

Мозг крутил: “уходи”. Но что-то внутри, что-то упрямое и глупое, шептало: “подойди”.

Я сделал шаг. Второй. Сердце билось — не от страха. Или не только от него.

Он остановился. Мяч катнул в сторону.

— Что стоишь? — спросил, будто давно ждал, когда я подойду.

Я пожал плечами. Не знал, что сказать. Особенно про поцелуй. Ни к месту. Ни ему, ни
мне. Он тоже не выглядел как человек, который хочет к этому возвращаться.

— Зачем ты выбрал меня? — выдохнул я. Спокойно. Без вызова, просто… потому что
не понимал.

Хёнджин медленно вытер лоб тыльной стороной руки. Грудь вздымалась от дыхания,
но взгляд был не напряжённый. Не такой, каким он обычно смотрел.

Не тот острый, сканирующий взгляд, которым он проверяет, где больнее ударить.

Сейчас он смотрел иначе. Спокойнее.

— Захотел и выбрал, — сказал он, почти без паузы. Голос чуть ниже обычного. Чище.

Я усмехнулся. Но не громко — в уголке губ, без смеха.

— У тебя были варианты. Я вообще в этом виде спорта — мёртвый вес. Первый
выбор, серьёзно? Это либо шутка, либо ошибка.

— Может, и то, и другое, — ответил он, не глядя на меня. Поднял мяч, снова начал
крутить его на пальце.

Хёнджин крикнул:

— Минхо!

Я обернулся почти рефлекторно. Минхо как раз выходил из спортзала — походка

медленная, будто никуда не торопится. Волосы ещё мокрые, капля с чёлки скатилась
по щеке, пока он чуть приподнял голову и остановился. Он точно собирался валить.
Но, увы. Позвали.

Минхо остановился и, не спеша, подошёл ближе.

— Чё? — спросил он. Глаза полуприкрыты, лицо будто бы вообще не в настроении.

— Parle avec moi, — резко сказал Хёнджин. Французский. Серьёзно?

Я моргнул. Резко, как по щелчку, узнал язык. Французский звучал неожиданно резко,
отрывисто, будто Хёнджин пытался вырубить микрофон для всех, кроме Минхо.

Интересно. Он реально думает, что никто тут, кроме него и Минхо, не понимает, что
происходит?

Иронично. Особенно рядом со мной.

Я даже не дёрнулся. Продолжал стоять, делая вид, будто вообще не врубаюсь.
Наклонил голову, как будто пытаюсь уловить интонации, но выгляжу так, словно
думаю: “А это у вас испанский? Или вы просто подавились?”

— Tu l’as tué? — спросил Хёнджин. Голос холодный. Перевожу в голове без усилий: Ты
убил его?

У меня внутри всё напряглось, но снаружи — ни бровью. Стою, как идиот, будто считаю
количество букв в их словах. Хотя каждое из них — как пощёчина.

— Non, — коротко отвечает Минхо, тоже на французском. И кидает в мою сторону

мимолётный взгляд. Не прямой, не в лицо. Просто проверяет, насколько я тупой. Или
наоборот.

Я дёрнул бровью — почти незаметно. Сыграл. Что за херня, вы о чём?

— Quand? — рвёт паузу Хёнджин. Когда? Настойчивый, как будто это не просьба, а
счёт в банке, который должен быть оплачен.

— Bientôt. — Скоро, — лениво бросает Минхо. Даже не меняется в лице. Ни единого

мускула. Но я вижу, как чуть дёргается его рука. Почти неуловимо.

— Mon père le fera si tu ne le fais pas. Et envoie-lui le nom. — Хёнджин говорит, будто
ставит точку. Если ты не сделаешь — мой отец сам это сделает. И передай ему имя
убийцы.

И вот в этот момент у меня в голове что-то щёлкает.

Имя убийцы? Серьёзно?

Я смотрю на Минхо. Его лицо на секунду замирает, как будто он хотел что-то сказать,
но остановился. Не слово, не выражение — просто… мелькнуло что-то.

Странное.

Живое.

И это не было страхом. Это было что-то другое.

Знаешь, бывают такие моменты, когда ты просто знаешь. Без доказательств. Без
логики. Просто… в тебе всё орёт: вот он. Он — тот.

Он убил.

Минхо убил брата Хёнджина. Я улыбнулся. Это пиздец.

Хёнджин ушёл в сторону кольца и сразу отрезался от всего, будто щёлкнул

рубильником.

— Что вы там только что говорили? — спросил я. Тон сделал максимально ленивый,
будто просто ради интереса, на автомате. — Это вообще на каком?
Он чуть двинулся, посмотрел прямо.

— Не прикидывайся. Ты всё понял, — сказал он тихо и шагнул ближе.

Я почти без паузы ответил. Тоже шёпотом, потому что Хёнджин всё ещё где-то на
другом конце зала, и, может, не слышит, но вдруг.

— А ты когда скажешь Хёнджину, что не сможешь себя убить?

Он смотрит. Не отводит глаза. Ни одного резкого движения. Только лёгкий вдох.

— Это ведь ты убил его брата.

Он на секунду моргнул. Как будто не ожидал, что я так быстро разложу всё по
полочкам.

— А ты не такой уж тупой, как я думал, — сказал спокойно. Потом на секунду качнул

головой и добавил: — Интересно.

Я хмыкнул, но без улыбки.

— Да уж, я сам иногда в ахуе.

Он не сдвинулся с места, просто смотрел. Молчание не тяготило его. Вообще ничего

не тяготит, кажется. Тишина для него — это, блядь, комфортная среда обитания. Я
сделал шаг вбок, будто сменил угол. Но не ушёл. Стоял рядом.

— И чё? — спросил я. — Не боишься, что я расскажу?

Он смотрел на меня, спокойно, будто вообще ничего особенного не сказал.

— Можешь, — выдал он наконец. — Но тогда объясни ему, что у тебя глаза не

голубые. И волосы — не белые. И ты — не тот, кем прикидываешься.

Мне понадобилась секунда, чтобы понять, что он только что сказал.

А потом внутри будто всё застыло.

Я моргнул. Медленно. Слишком медленно.

Он знает.

Он знает, что это линзы. Он знает про волосы.

Он знает?

Невозможно. Просто… как?

Грудная клетка сжалась так, будто в неё вбили крюк и резко дёрнули вверх. Я
машинально выпрямился, хотя и не чувствовал ног. Руки стали какими-то чужими, в
горле застрял воздух. Это был не страх. Не злость. Это было… чистое, хреново
отфильтрованное обнажение. Как будто меня разули до кожи. Прямо тут. В этом пустом
спортзале. Перед Минхо.

Он же не должен был знать. Никто не знает. Даже Хёнджин не догадывается. Даже те,
кто ближе всех, ни разу не сказал, что у меня что-то не так с глазами. А Минхо — знал.
Не просто догадывался. Говорил, будто знал точно. Эти линзы я заказывал
специально, подделывал документы, менял имя, вычищал следы. Цвет волос — не
просто перекрас, это была часть образа.

Я резко шагнул ближе. Бессознательно. Даже не заметил, как оказался почти впритык.
Смотрел в его лицо, будто искал что-то, чего там не было. Ответ? Намёк? Шутку?
Зачем-то уставился в его глаза. Карие. Никаких линз. Свои. Обычные.

Ни хрена. Только спокойствие. Тёплый запах его кожи — то ли от шампуня, то ли от

какого-то дезика, — бил по носу.

— Как ты… — Я замер. Слова не вышли. Только вопрос в голове: как ты вообще это
понял, Минхо?